Отец Симон, расскажите кратко о Вашем знакомстве с церковной музыкой.
— Я вырос в семье, где все, так или иначе, были связаны с пением. Родители, бабушки, дедушки… Кто пел в церковном хоре, кто в народных хоровых коллективах. Оба дедушки играли на инструментах: цимбалах, скрипке. Так что музыка окружала меня с самого детства, в том числе и церковная. И ее я не только слышал, но и пытался петь. Первый серьезный мой опыт — это детский хор при Никольском соборе в Черновцах. Мне было тогда лет шесть или семь. Привели меня туда родители. И мне это очень понравилось, потому что там было очень много детей: примерно около пятидесяти. И первое, что мы там выучили — это «Воскресение Христово видевше», «Богородице Дево радуйся». Затем мы научились петь акафист на распев. И постепенно нас начали привлекать к богослужениям: частично со старшими, частично самих. Всеми нами руководила Алла Васильевна Горюк, тогда еще совсем молодая девушка, которая практически каждый день занималась с нами и очень серьезно относилась к своему делу. Сейчас она уже монахиня Иоанна — насельница Введенского женского монастыря. А рассвет моего сознания музыки и музыкального понятия пришелся ближе к десяти годам, чему во многом поспособствовало мое обучение в музыкальной школе.
— А во взрослом хоре когда Вы оказались?
— Как раз в 90‑м году, когда вернули Свято-Духовский собор, нас всех перевели туда. И там я уже начал петь на левом клиросе со взрослыми. Мне тогда было 11–12 лет. И я был там единственным ребенком. А уже в четырнадцать лет, когда у меня произошла мутация голоса с тенора на бас, отец Василий Запотичный пригласил меня в архиерейский хор — главный хор нашего кафедрального собора. Помню, тогда как раз шла подготовка к Рождеству. Мы разучивали песнопения Бортнянского и канон Веделя.
— А где же Вы учились дирижировать?
— Сначала в семье. Да, у нас был такой семейный певческий коллектив — все восемь человек: отец, мама, сестры, братья. Мы участвовали в разных певческих конкурсах, нас приглашали на новогодние и рождественские утренники и, само собой, на храмовые праздники. Помимо этого, я какой‑то период был главным регентом нашего молодежного хора. Это была такая «сборная» из инициативных ребят. Кто‑то был с клироса, кто‑то с детского хора, кто‑то с архиерейского. Всего около 20 человек. Нас постоянно приглашали на разные мероприятия. Особенно в летний период. И нам всем это было интересно. Куда‑то поехать, что‑то новое выучить, спеть красиво что‑то такое, что люди не слышали. В основном это были выезды на какой‑то приход. Иногда мы проводили свадьбы.
— Свадьбы!?
— Да, на Буковине есть такая традиция православных свадеб без алкоголя, без инструментальной музыки, без танцев — только хоровая музыка. Особенно раньше это было очень популярно. Пелись псалмы, духовные канты, разные народные песни и, само собой, церковные. Песни чередовались с проповедями священников. И так аж до позднего вечера. Такие свадьбы до сих пор есть. Но их уже очень мало.
— Как необычно! И все же, можете ли вспомнить тот момент, когда Вам впервые пришлось соприкоснуться с мелодией лаврского напева?
— Да, в архиерейском хоре, отец Василий регулярно включал в репертуар какие‑то лаврские произведения. В частности, было очень популярным «Блажен муж». Это казалось нам очень сложным тогда. Вообще, все классические произведения как‑то понятны по гармонии и логике. А песнопения Киево-Печерской Лавры, сами по себе, очень специфические и просто так в голову не укладываются. Их надо было долго изучать, чтобы понять, ощутить и правильно спеть.
— Можете объяснить, в чем разница, почему так?
— Потому что это — другой стиль, другая стилистическая окраска, другой, вообще, порядок движения аккордов, другой смысл музыки. Ведь музыка имеет свою картинку. Не зря говорят, что у произведений есть какой‑то свой гармонический, динамический рисунок. Но в лаврской мелодии всего этого нет. В лаврском напеве как будто все по наитию. Это могла просто на ходу появиться какая‑то нота, в которую очень трудно попасть. Для меня это вообще была какая‑то фантастика, если честно. Я вообще не мог понять как спеть эти ноты, которые перед тобой стоят. Но все это было интересно. И даже, чем сложнее, тем интереснее мне было.
— А было ли что‑то сложнее лаврского пения?
— Ну, были сложные концерты Чеснокова или Бортнянского. Они были, по-своему, сложными, потому что у них другое ощущение музыки. Их музыка как будто театральная, а не церковная. В ней очень много случайных знаков, диезов, бемолей, — что называется «черными клавишами». Она была просто неудобна. Но, лаврская музыка по-своему сложна.
— Что Вы думали о самой Лавре, какой она Вам тогда представлялась?
— Для нас это было что‑то далекое, возвышенное, и даже небесное. Место, где люди со своей сверхкультурой какой‑то, непонятной никому и со своим особенным напевом. И потому сами песнопения для нас тоже казались непростыми. И когда нам попадалось исполнить что‑то лаврское, к примеру «Взбранной воеводе», кстати, одно из самых популярных на Буковине, или «Блажен муж», то было ощущение, что, вот, наконец‑то мы прикоснулись к чему‑то настоящему. И для меня Лавра была всегда недосягаемой. Я не верил, что смогут попасть сюда.
— И что же было, когда Вы здесь оказались?
— Первое мое впечатление — я не думал, что меня вообще возьмут на клирос. Мне казалось, что для меня это закрытая тема, что это только для избранных. Помню, я пришел в Трапезный храм, братия пела на вечерне, все в черных мантиях. Я слушал и удивлялся, как они это поют, как это так? И конечно, все звучало по-другому, чем у нас. Мы в Черновцах пытались соблюсти все правила музыки. А тут какие‑то свои все‑таки правила.
— Скорее, вообще никаких правил (улыбается).
— Можно и так сказать. Но, тут полностью отличался как сам подход к пению, так и само пение. С одной стороны, когда ты привыкаешь к этому, то понимаешь, что так легче. Но, раньше это казалось чем‑то невероятным. Нам ведь еще рассказывали, что некоторые, очень сложные песнопения, братия поют наизусть. Поэтому мне казалось, что там одни специалисты. Да, конечно, я слышал, что иногда пели не совсем чисто, где‑то заезжали. Всякое бывало. Но в общем, для меня это было чем‑то грандиозным.
— Ну, а теперь, что Вы скажете?
— Мне и сейчас знакомые регента говорят, что это очень сложные песнопения. А мой личный взгляд — эти песнопения действительно необычные. Я до сих пор их изучаю и они для меня во многом еще загадка. Местами я критикую какие‑то моменты. Мы даже спорим на клиросе с некоторыми из братии, обговариваем разные аккорды. До сих пор нам интересно почему так, почему эдак.
— А какое произведение лаврского обихода больше всего нравилось тогда и какое сейчас?
— Тогда… если честно, я очень любил именно «Взбранной воеводе». В семье мы всегда пели его как концертное, не спеша. Затем я увлекся акафистными мелодиями: это светилен «Апостоли от конец» и, конечно же, — «В молитвах неусыпающую Богородицу». А сейчас моим любимым я бы назвал, наверное, антифоны на утрени. Плюс «На реках Вавилонских», если его исполнять очень тонко, аккуратно. Еще меня удивляют моменты Херувимской, которая считается «малой» или «пещерной», как ее еще называют. В первую очередь, она поражает меня своей стилистикой и ее реально было вначале не очень легко выучить, сложно было поймать ее темп и характер.
— Вы говорили о спорах, не кажется ли Вам, что на весь лаврский обиход руки мастера словно не хватило. Взять те же антифоны 4‑го гласа. Там совершенно невероятное начало «От юности моея», а после третьей части идет посредственность, туманность, серость какая‑то, в сравнении с превосходнейшим началом.
— Да, продолжение «От юности моея» как будто из другой оперы. Там несколько другой стиль. Но и в других антифонах, если поискать, можно найти свои прекрасные моменты, например, в пятом гласе. Но, соглашусь, такого мало. Да и вообще, лаврский обиход в целом очень разный. В нем есть места просто‑таки божественные, к которым нечего ни прибавить и ни убавить. А есть не совсем удачные, взять те же ирмосы. Не все, но в большинстве с ними явно что‑то не так, как будто про них забыли. Хотя если брать в целом, то все эти, не совсем удачные, моменты меркнут на фоне одного, условно говоря, лаврского «Славословия» или «Честнейшей». И когда возвращаешься после богослужения домой, в голове остаются отголоски именно этих чудесных мелодий.
— На Ваш взгляд, как так получилось, почему не все так безупречно?
— Видимо, не всё успели довести до совершенства. Ведь вся та красота и исключительность лаврского напева, за которую мы его так ценим, появились лишь в XIX веке. Православная музыка тогда, как известно, продолжала испытывать итальянское влияние. Через таких композиторов как Бортнянский, например, происходило вливание новой музыки и нового стиля. Именно в тот период над основной лаврской мелодией, которая своими корнями уходит в древнее знаменное пение, стали появляться надстойки с прекрасным глубоким басом. Вообще, динамичная басовая партия, это особая изюминка лаврского напева. Такой мелодичный бас редко встречается в церковной музыке. Я не берусь утверждать, кто конкретно стоит за этими художественными украшениями. Известны многие гармонизаторы лаврских напевов. Это и архимандрит Флавиан (Приходько), и Малашкин, и Фатеев, и Беневский, и многие другие. Но они, скорее лишь поправляли мелодику, а вот чтобы создать те самые знаменитые наши шедевры, нужен был совсем другой масштаб гениальности, сравнимый разве что с Веделем. Так что, осмелюсь предположить, что за всем тем лучшим, что у нас есть, стоит не коллективное начало или народность, как принято было считать раньше, а какая‑то выдающаяся личность. Иначе бы весь лаврский обиход был бы безупречным, как, к примеру, вся музыка Баха.
— А есть ли вещи, которые бы Вам хотелось изменить или поправить в лаврском обиходе? И нужно ли вообще браться за такое исправление?
— Если поправить гармонию — это дело техническое, оно, по большему счету, картины не меняет. Но, если претендовать на что‑то настоящее, чтобы все ирмосы звучали как наши задостойники — вот тут уже без выдающихся талантов не обойтись. А они, как известно, строем не ходят. Их не заставишь явиться здесь и сейчас. Так что нам, если совершенствовать, то лишь технику исполнения.
— Насчет исполнения, ведь есть любители громогласного пения, а есть наоборот, спокойного, проникновенного. На кого стоит больше ориентироваться?
— Всему должно быть свое место. Для благоговейно-молитвенного, спокойного предстояния существует вечерня, повечерие, часть утрени. В конце концов, в келии можно помолиться с плачем в тишине, в исихии. Как и Христос говорит: «войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему». (Мф. 6:6). Но полиелей утрени и, тем более, сама Литургия — это же праздник, когда больше надо ликовать, радоваться. Ведь это же сближение с реальностью Царствия Божия, это уже «Новая жизнь». И конечно здесь, более чем уместно мощное и, я бы даже сказал, несколько драматическое исполнение.
— А как быть с любителями затягивать пение до бесконечности или наоборот, с теми, кто чрезмерно торопится, будто боится опоздать куда‑то?
— С одной стороны, есть такое представление, скорее монашеское, что всё должно быть неспешно, как бы растянуто, покаянно. Взять те же записи лаврского пения начала прошлого века. Они очень тягучие. Да и само богослужение тогда затягивалось. Всенощная могла длиться шесть часов и даже более. Но, надо понимать, что и общий темп жизни тогда был другой: тихий, растянутый такой, никак не похожий на сегодняшнее, вечно куда‑то стремящееся, время. И музыкальная грамотность исполнителей… Откуда, в то время, было взяться такому количеству знакомых с нотной грамотой монахов, если даже просто читать далеко не все умели? Кроме того, когда поет большой хор, он все равно более неуклюжий, чем малый. Сорок человек — это такая махина, которую не так просто сдвинуть. Ну и главное — это видение самого регента. Регент задает темп, стиль. Если регент сам туговатый, то и хор поет туговато. Регент спешит и хор спешит. Поэтому тут надо, конечно, найти золотую середину. В общем, можно сказать, что сейчас лучше ориентироваться на какое‑то более спокойное пение, потому что из-за большой скорости у нас очень многие не выговаривают слов, из-за чего песнопение получается «в кашу», что в профессиональном хоре непозволительно.
— А не получится ли, что из-за слов мы потеряем мелодию, которая, может быть, даже в большей степени подчеркивает дух богослужения, нежели слова. Вообще, на Ваш взгляд, что должно быть в приоритете: слова или мелодия?
— Сложно сказать. Ведь есть молитва умом, то, что апостол Павел называет «петь умом», то есть петь так, чтобы каждый мог разобрать, о чем поется. А есть молитва духом: «петь духом» (1 Кор 14:15), то есть обращение не к уму, а больше к сердцу. Отголоски этой молитвы духом как раз и сохраняет в себе мелодия. Это такой порыв сердца к Богу, когда хочется больше петь, чем произносить слова под пение. Во всяком случае, надо оттачивать мастерство, надо заниматься. Лаврское пение — оно шустрое, оно динамичное. Конечно, в нем есть какие‑то отдельные моменты, но, в общем, это более бодрое пение. И эта бодрость в нем подчеркивается еще и тем, что здесь очень много мажора. И даже минор, если его правильно исполнять, он тоже звучит очень бодро, красиво и почти как мажор. Но слишком загонять не стоит. Надо как‑то более с «оттяжкой», более аккуратно, при этом сохраняя бодрость. Над этим нужно работать.
— Нет ли у Вас ощущения, что лаврское пение несколько недооценено. Что о нем еще мало знают, что в мире музыки Киево-Печерский напев себя еще не показал, еще находится в полудреме или в полутени?
— Да. Есть такое ощущение. Во-первых, для многих до сих пор недоступны партитуры, особенно Великого поста. Эти книжки мало кто видел и мало о них знают. Или набор наших «подобных», местами совершенно‑таки потрясающих, также практически не найти. Хотя в наше технологическое время с этим, казалось, не должно быть никаких проблем. Я уж не говорю о видеозаписях. Хотя бы в аудио формате, чтобы многие могли послушать, как звучит лаврский напев и понять, как с ним нужно работать. Ведь он вполне достоин того, чтобы пополнить копилку музыки мирового масштаба. Но это, скорее, мечты вслух.
— Искренне Вам благодарны. И напоследок хотелось бы еще спросить, что Вас больше всего в жизни радует? Без чего Вам трудно было бы жить?
— Я бы сказал, что это мое монашество. Да, это то, что я монах. Сама жизнь в монастыре. Это стало родным, тем что греет и душу, и сердце. И этому я необычайно рад
